На Волге (Не торопись, мой верный пес!..)

"О, горько, горько я рыдал,

Когда в то утро я стоял

На берегу родной реки,—

И в первый раз ее назвал

Рекою рабства и тоски!.."

Николай Некрасов

Пушкин А.С. "Зимний вечер"

"Зимний вечер" Пушкина. Ах, как читается столько лет спустя!  А ведь в школе стих казался унылым, бессмысленным, нереалистичным, и взрослым и тяжелым одновременно; он повествовал о чем-то странном, казалось - историческом, недосягаемом. Ну как может школьник понять всю безысходную тоску взрослого человека, одноименную в любой эпохе и в любой точке планеты?

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя,

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит.

Наша ветхая лачужка

И печальна, и темна.

Что же ты, моя старушка,

Приумолкла у окна?

Или бури завываньем

Ты, мой друг, утомлена,

Или дремлешь под жужжаньем

Своего веретена?

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила;

Спой мне песню, как девица

За водой поутру шла.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя.

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

Мелки

Ты помнишь детство на вкус? Сосульки, конфеты, запах мандарин и морозной елки? 

Сегодня летний день, так бери скорее мелки и бежим рисовать на старом нашем заборе. Шлепки, шорты; осторожно: крапива!

 Вот светлый дом, просторный и добрый, в нем, в деревянных половицах, играют солнечные зайчики. Теплый воздух, - не знала? – это голубой мелок.  Так вот, теплый воздух несет запах цветов, значит, добавим немного красного – смотри на это чудо цвета жимолостного варенья. Эхинацея, пиретрум, у забора одуванчики, - ну правда, даже где-то в истоках  династии Бутчартов садились одуванчики, -  дельфиниумы и те, которые ты купила ранней весной, как их там, забыл.

Берег речки голубой, камни, удочка палатка. Добавим собаку. Белую хаску, с черным пятном на  пушистой морде,  но, конечно же, сперва пусть доживет свое Кучум и Тюз. Велик, след  протектора змейкой на росистой дороге. Облака, застрявшие в Щеках. Паутинка вычистилась капельками воды. Отцовский котелок, дымок, костер, закат, звезды.

Осень. Пожухлый лист. Подпол. Картошка в мешках. Склянки с солениями. Голубое небо стало синим в осенних лужах. Ты одеваешь свитер с широким горлом. Волосы в хвостик. Люблю. Твои растрепанные волосы, как в песне. Красочный наряд. Не жалею  мелки – так ты красива сегодня, что ничего не жалко.

Первый снег. Теперь уже не различить где началась зима. Сарафаны в шкафу, пара моих футболок, туфли на нижней полке. Запах свежей мебели. В белых окна  белый снег, зеленые померзлые сосны, елка, новый год.

Журча приходит весна. И снова зайчики, и снова руки в жимолостном варенье ветра. Белая скатерть. Запах хлеба. Я чувствую жизнь и она повсюду, куда не погляди. Под ногами и у самых облаков;  из всех даров и талантов я прошу одно - видеть. Поздно заходит солнце, вечерняя прохлада, свежее  молоко. Ты в куртке с капюшоном и немного длинные рукава прячут твои кулачки.

(пробел, неразборчиво)

Время деталей сменяет резкость общего плана. Контуры будущего – четче, наспех; мелки крошатся-сыплются под ноги, белая пыль ложится на голову и та кажется седой. Детские шорты. Крики и смех. Трет кулачками глаза,  - половина мелка. Жимолость спеет в августе, но тут в июле так разошлось, что вот-вот осыплется и успеть бы. Дожить, но весь  день, как на зло, дождит; завтра смастерим вместе кораблик и пустим на речке – он обязательно доберется до моря.

 Речка замерзла. Коньки. Новый год - под елкой подарки. Все больше готовки на кухне и после часу сразу спать – и хочется и колется, вроде уже взрослые. И вернулись бы! Не случилось чего? Быстро как стали старше. Не звони, давай спать.

Институт. Автобус. Сумки. Теплые носки, на всякий случай. Мамин пирог, как любишь, с вареньем. Четверть мелка. Натер кончики пальцев о выцветшие доски. Хочется  дорисовать. Еще немножко, самую малость: внуков и успехи в школе, кресло качалку, веранду, старый забор, очки и шляпу, слепую собаку осыпало белой пылью мелков.

Вы, там, ведите себя хорошо;  чтобы не забывали, чтобы звонили, чтобы вас там увидели, услышали, признали и полюбили.

Времена сливаются. Кучум и Тюз теперь во сне; всё бросаются под ноги и ловят бабочек. Мелок искрошился, забор по второму кругу - как быстро, - больные пальцы трут штакетник – больше мажут; выходит очень  туманно, очень расплывчато. Меня ругают, и я обижаюсь теперь на всех по мелочам.

И вижу теперь больше по памяти – глаза устали, но вот светлый дом, просторный и добрый, в нем, в деревянных половицах, играют солнечные зайчики, и я помню детство на вкус.

Невыносимо прекрасный стих

Да, в продолжении вчерашнего поста, навел справки по поводу замечательного стихотворения, точнее его отрывка, в последней прижизненной записи Ким Тамары Валентиновны. Этот стих, между тем, написан нашей современницей, замечательной, известной, молодой поэтессой Алиной Кудряшевой. Невыносимо прекрасный стих,  с загадочным названием "И ты идешь по городу, и за тобой летят бабочки". 

И ты идешь по городу, и за тобой летят бабочки.

"Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать.

Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять.

В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско,

Солнце оставило в волосах выцветшие полоски.

Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы.

Витька с десятого этажа снова зовет купаться.

Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят.

Витька закончил четвертый класс — то есть почти что старый.

Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник.

Витька научит меня нырять, он обещал, я помню.

К речке дорога исхожена, выжжена и привычна.

Пыльные ноги похожи на мамины рукавички.

Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки.

Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки.

Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна.

Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно.

Вечер начнется, должно стемнеть. День до конца недели.

Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.

Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен.

Солнце облизывает конспект ласковыми глазами.

Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета.

В августе буду уже студент, нынче — ни то, ни это.

Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен.

Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе.

Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме.

Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма.

Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки,

Только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше.

Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее,

Мы забираемся на крыльцо и запускаем змея.

Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд.

Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс.

Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу.

Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.

Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье.

Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле.

Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите.

Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите.

Пусть это будет большой секрет маленького разврата,

Каждый был пьян, невесом, согрет теплым дыханьем брата,

Горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона,

Все друг при друге — и все одни, живы и непокорны.

Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик,

Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях.

Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки.

Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку.

Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться.

Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать...

Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета.

Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах.

Сонными лапами через сквер, и никуда не деться.

Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве.

Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу,

Я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы.

Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене.

«Двадцать один», — бормочу сквозь сон. «Сорок», — смеется время.

Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу.

Двадцать один — я живу одна, двадцать: глаза-бойницы,

Ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку,

Кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь — на десятом.

Десять — кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать.

Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять.

Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне...

Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне."